Электронная библиотека  "Тверские авторы"



Сергей  Михайлович Панферов

Земля и небо Виктора Курочкина
Литературный портрет  в  интерьере четырех  повестей
 

 

Выражаю искреннюю признательность за поддержку моей работы СМИРНОВУ ВЛАДИМИРУ ПАВЛОВИЧУ, профессору Литературного института им. Горького, г. Москва и ГАЛИНЕ ЕФИМОВНЕ НЕСТЕРОВОЙ, Санкт Петербург, за предоставленные фотоматериалы из личного архива.

Предисловие.

Когда произносишь: Виктор Александрович Курочкин, писатель, – реакция собеседника, как правило, неоднозначная: «Кто это такой?» Или: с мучительным вспоминанием: «Это не тот, что – «На войне как на войне»?» Наконец, все чаще слышишь и такое: мастер, один из тех, кто сказал негромкое своё слово, ставшее весомым вкладом в историю русской литературы ХХ века.

Жизненный и творческий путь В. Курочкина потрясающе традиционен.

Он родился в 1923 году в деревне Кушниково Тверской области. И родители его крестьяне: отец Александр Тимофеевич родился в д. Кушниково, мать Татьяна Алексеевна из ржевской деревни Аполево. Крестьянин по корням и мировоззрению. Но его поколение исторически было обречено  и воевать. И он воевал с 1943 по 1945 год. Ранен и награжден. Войну назвал как и свою повесть очень точно – «Железный дождь».

Проблемы нашей жизни, как она тогда складывалась чувствовал тонко, переживал глубоко и искренне, потому и прошел в литературу в начале 50-х годов ХХ века. В литературе не менял своего голоса и, что не менее важно, своих убеждений художника. Его повествовательные лаконичные произведения овеяны дыханием вершащегося за их рамками эпоса и насыщены в то же время богатством лирической партитуры как в сюжетах, так и в системе образов. А многие образы и сюжеты найдены на Тверской земле.

А еще – его человеческий и творческий путь не раз пресекался с пукшинским пребыванием на тверской земле: Кушниково рядом с малинниками, Берновом, Павловским.

Юность же прошла в Павловске, жил в Лениграде – Петербурге. Не случайно это, не случайно.

В предисловии к итальянскому изданию повести В. Курочкина «На войне как на войне»(Рим, Армандо, 2004г.) она названа классическим произведением русской литературы ХХ века. Это мнение в письме к автору повести высказал поэт Александр Яшин в 1965 году. Время подтвердило эту высокую оценку произведения. Оно обречено на хрестоматийность. Но  В. Курочкин не стал заложником славы своего одного, пусть и знаменитого произведения. Повести «Заколоченный дом», «Урод», «Железный дождь», «Наденька из Апалева» также могут претендовать на высокие оценки литературной критики и профессионального читателя.

В.А. Курочкин ушел из жизни в 1976 году. Эта книга – его литературный портрет.

С. Панферов.

 

Родом  из  Кушникова

В книге Василия Розанова «Уединенное» есть миниатюра о собственности в России: «В России вся собственность выросла из  «выпросил» или «подарил», или кого-нибудь «обворовал». Труда собственности очень мало. И от этого она не крепка и не уважается». Опровергать розановские глаголы трудно, но можно.

Некий тверской крестьянин по фамилии Лобанов, по прозвищу Курочкин, предки которого были крепостными, хотя имел крепкое хозяйство, подался на заработки в Петербург. Много лет проработал на одном из судоремонтных заводов котельщиком – «глухарем» (в повести В.М. Гаршина художник Рябинин пишет портрет  «глухаря» и, потрясенный собственным созданием, спасаясь от помрачнения, бежит в деревню). Экономя на каждой копейке, откладывал ежемесячно рубли из сравнительно приличной заработной платы в германский банк. Русским банкам он не доверял, а кроме того, немцы платили три процента, а свои – два. Для чего нужно было тверскому мужику горбатиться на питерском заводе, часами работая в чреве одетого ржавой окалиной парового котла?

Мечта этого человека была великолепно–глобальной. Он не был жаден, и не жажда богатства руководила им. Он мечтал облагородить свой род, возвысить его, поднять фамилию. Давно присматривался он к помещичьей усадьбе, что находилась километрах в трех от родного села Кушниково – Малинниках.

Действительно, если Кушниково когда–то принадлежало А.П. Керн (Полторацкой), то почему теперь Малинники не могут принадлежать Курочкиным? Тем более, что судьба этого «дворянского гнезда» неумолимо перевоплощалась в судьбу «вишневого сада». Надо было обрести первоначальный капитал, выкупить усадьбу с землей и зажить всем семейством помещиками. Он уже поторговался с управляющим в Малинниках – не сошлись в цене, пришлось снова «глухарить» и откладывать рубли.

И вот, когда до осуществления заветной мечты оставалось совсем немного, всё рухнуло. Тот самый германский банк в Петербурге, городе, который носил и носит имя ученика Христа, трижды отрекшегося от учителя, – вдруг испарился, а вместе с ним и деньги вкладчиков. Это произошло в августе 1914 года. Архитекторам первой  (пока первой) мировой войны не было никакого дела до великолепных планов тверского мужика. Как он пережил это потрясение, с чем вернулся в свое Кушниково – можно представить! Правда, 1917 год его немного» утешил» – помещичьи усадьбы отбирали у хозяев без всякого выкупа, а землю делили между крестьянами.

Через несколько лет хозяйство Тимофея Афанасьевича Курочкина и его сына Александра Тимофеевича было одним из самых крепких и зажиточных. К тому же и кузницу собственную имел. Так закончилась первая часть истории этой крестьянской семьи.

Наступали другие времена. На переломе 20-30-х годов, когда коллективизация в деревне становилась неотвратимой, уже Александр Тимофеевич Курочкин, как его отец когда-то, двинется в Питер, чтобы выпасть из крестьянского сословия, раствориться в море городского обывателя. Он так и не вернется в свое Кушниково (в блокадном Ленинграде встретит он смерть), но туда, в родные края будет приезжать его сын, в будущем замечательный писатель Виктор Александрович Курочкин.

Виктор Александрович Курочкин родился в деревне Кушниково Высоковского уезда Тверской губернии в 1923 году. Умер он в 1976 году в  Ленинграде после тяжелой, мучительной болезни. Похоронен на кладбище поселка Комарово Ленинградской области. Раннее детство и первые школьные годы прошли в Кушникове.

В одном из ранних своих рассказов «После концерта» (журнал «Нева» №3 1958 г.) уже писатель вернется памятью в свое кушниковское деревенское детство, открывшее ему в себе и в мире красоту, которая пробуждает в человеке художника: «И здесь, в клубе, снова я превратился в семилетнего мальчугана, с цыпками на ногах, с мокрым облупленным носом. И мне все хотелось хотя бы немного еще побыть таким», потому что автор только что слушал в сельском клубе выступление сказочника местного Федора Кирьяныча Гурьянова, вспоминает как зимой босиком прибегал к дяде Федору послушать чудесную сказку про Кати-Гороха. «И я шепчу наперед… Трижды Иван поцеловал мать, завернул в тряпочку щепотку родной земли, посадил на правое плечо сестру Надежду, на левое – сестру Веру, бросил на землю заветную горошину и легким шагом двинулся за ней искать третью сестру – Любовь…»

В восьмидесятых годах  прошлого века в Кушникове жили люди, кто, вспоминая свою прошедшую жизнь, вспоминал и Виктора Курочкина. Это Дмитрий Андреевич Гурьянов, Анна Фроловна Нилова, Наталья Никоноровна Бубович, Татьяна Филипповна Евсеева, Нина Филипповна Каньгина, Александра Филипповна Морозова (сестры Евсеевы).

Наталья Никоноровна Бубович рассказала мне еще от отца услышанную легенду – а может быть и быль – об основании Кушникова в первой половине ХVI века. И возникает при этом имя известное в истории: Елена Глинская. Предки её мелькают то в Орде, то в Литве, потом идут служить московским князьям. Елена Глинская была второй женой великого князя Василия III а, после его смерти, великой княгиней и правительницей при малолетнем сыне  Иоанне (в будущем – Иван Грозный). Видимо в эти годы отправила она на старицкие земли служивого своего, немца родом, по имени Куш селить народ между Волгой и Тьмой ставить деревни. Когда же она потребовала отчета, то ей доложили, что есть в этих местах Куш, а больше никого нет. Так, считается, и возникло Кушниково.

 Думается, Куш выполнял и другие поручения Елены Глинской, поскольку в эти же годы попадут в ловушку и погибнут в тюрьмах  князь Юрий Дмитровский, а потом князь старицкий Андрей. Так что интерес её к заселению старицких земель не случаен. Н.М. Карамзин писал в «Истории государства Российского» об этой женщине: «она чрезвычайно любила пышность и не упускала случая показать, что в её руках держава России», но, продолжает историк, – «Елена считала жестокость твердостью». Такого народ не прощает. В 1538 году Елена Глинская неожиданно умирает. О её болезни летописцы не говорят ни слова.

Прошли столетия. В середине XIX века в Старицком уезде стояла деревня Кушниково при реке Мошнице с 42 дворами, а жителей было в ней 179 женского полу, да 163 мужского. Посреди широкой не по-деревенски улице и сейчас стоит часовня, когда-то и здесь стояла церковь, но была снесена смерчем. Да еще горело Кушниково основательно несколько раз.

Помещик Дьяков, живший в соседних Крутцах, хозяйство вел плохо: продавал лес, землю, крестьян (до отмены крепостного права), потому кушниковские мужики, что поумнее, приноровились прикупать у него участки земли и, в конечном счете, вышли в разряд крепких и состоятельных хозяев. Здесь наверное и лежат первые шаги предков писателя к укреплению своего рода.

Семейству Евсеевых Курочкины и продали свой дом, что на Заречной стороне. Когда Виктор Александрович приезжал в Кушниково, он и в нем останавливался, жил, работал. В доме на то время сохранилась и мебель и другие домашние предметы обихода, которые были при нем. Запомнилась картина неизвестного художника-самоучки в стиле Петрова-Водкина, срисованная с фотографии: отец, мать, и четверо дочерей.

Сестры Евсеевы, хотя и были на пенсии, когда я с ними встретился в 80-х годах ХХ века, подрабатывали в колхозе, занимались прекрасным ремеслом: Ткали изумительно красивые половики. Помню, как раскатился по некрашеному деревянному полу рулон тряпичный, словно пролегла перед глазами цветущая мягким голубым светом льняная полоса, и в комнате сразу стало чище, свежее, светлее.

Курочкина вспоминали охотно, особенно школьные годы, когда он ходил в Дмитровскую школу, упоминали и школу в Малинниках. Удивительно, но все   отмечали, что он любил петь, его пристрастие к музыке вообще и народной песне в частности. А вот то, что он писатель, автор нескольких известных в столицах произведений, почти никто не знал. То ли он в свои приезды в деревню не рассказывал односельчанам об этом, то ли им не запомнилось…

Здесь прошли первые, самые определяющие десять лет его детства и первые школьные годы. Сюда будет он приезжать и, более того, возвращаться памятью.

Персонажи, сюжеты, пейзажи и особенно детали многих его рассказов и повестей будут напоминать внимательному читателю об этом. В нем текла мужицкая кровь и воздух родины он считал самым здоровым воздухом на свете.

Но его поколению, которое вступало в жизнь в 20-е годы, взрослело и мужало в 30-е и 40-е, судьба уготовила тернистый путь.

Семья осела под Ленинградом в городе Павловске, о котором Анна Ахматова писала:

 Все мне видится Павловск холмистый:
 Круглый луг, неживая вода,
 Самый томный и самый тенистый.
 Ведь его не забыть никогда.

Курочкин не забудет Павловска, где прошли отроческие годы, началась юность, где летом 41 года закончил он девятый класс. А вскоре здесь же пришлось вынести тяжкое бремя работ на оборонительных сооружениях – война стремительно приближалась к Ленинграду. Город мгновенно оказался в блокаде. Семья Курочкиных разделилась: мать Татьяна Алексеевна и сестра Юля эвакуировались на восток, отец и Виктор стали работать на одном из оборонных заводов города. Страшная зима 1941–1942 годов, смерть отца и вечная забота о продовольственных карточках, работа на заводе, надвигающаяся неумолимо дистрофия…

Ему удалось попасть на машину, входившую в колонну отправляющихся через Ладогу в апреле 1942 г. Добрался до своих. В июле 1942 года он курсант Ульяновского танкового училища, затем училища самоходной артиллерии. Эти молодые ребята очень хотели на фронт. Горькие поражения 41 и 42 годов еще были свежи в памяти, но война уже покатилась на запад. В войну вступало поколение, родители которых не видели танка или самолета. Им противостоял по-прежнему отменно воевавший вермахт, в котором танковые войска были, как всегда ударной силой.

Лейтенант Курочкин начнет воевать с Курской  дуги командиром СУ– 76. Затем в составе 3-й  танковой армии 1 Украинского фронта в ходе наступательных операций форсирует три реки: Днепр, Вислу, Одер. Был ранен, повышений воинских званий в его биографии не отмечено, но боевые ордена и медали получил. После госпиталя был направлен в военное училище осенью 1945 года, окончил его и – распрощался с армией.

Сейчас даже представить трудно все увиденное и пережитое в годы войны, что войдет в нервную систему его жизненного опыта и определит опыт литературный в отношении к военной теме.

Послевоенный выбор жизненного пути обнаруживает уже ощущение им собственно творческой судьбы. Ноша, взваленная историей на плечи поколения, была вынесена и требовала поведать об этом. Сначала видимо, глухо, смутно, потом неотвязчиво и неумолимо. Впоследствии в автобиографии он напишет: «С 1956 года занимаюсь литературным трудом». Вот тогда и был сделан окончательный выбор. На это ушло десять лет: вернувшись после демобилизации в Павловск,  Курочкин поступает в вечернюю среднюю школу в 10 класс – нужен был аттестат зрелости, получив который, он становится студентом Ленинградской юридической школы. После её окончания получает диплом юриста.

Несколько лет работает народным судьей в Уторгошском районе Новгородской области. Отказавшись от карьеры военной, что для фронтовика не представлялось таким уж сложным, он выбирает сферу права, сферу преступления и наказания, он – судья. Это уже этический, нравственный выбор. Тот, кто судит, должен, обязан знать души тех, кого он судит. Это, к счастью, не Сенатская площадь, это уже поле борьбы с человеком и за человека. Конфликт с системой, в свою очередь, был тоже неизбежен для такого как Курочкин, что и определило не столь долгое его судейство. Здесь настигла его и драма неразделенной любви. Но самое главное судьба ему оставила – страстное желание поведать, рассказать людям о них самих, ну и о себе, конечно, – в натуре его несомненно была поэтическая, как сейчас говорят, составляющая.

Именно из поселка Уторгош посылает в редакции свои литературные опыты. Вернувшись в 1952 году в Павловск, становится журналистом местной газеты, затем пушкинской, потом корреспондентом «Ленинградской правды». Бросившись в Уторгоше в спасительный омут литературы, Курочкин уже не сходил и не сошел с этого пути. Журналистика его не закрепостила – в 1952 году он журналиста в себе преодолел  достаточно быстро, хотя основная прелесть этого ремесла явно его привлекала  – он много ездил по земле, помня о небе.

Наконец, в 1959 году В. Курочкин окончил Литературный институт им. А.М. Горького (заочное отделение), а в 1965-м становится членом Союза писателей СССР.

Как человек  поколения, основательно выкошенного косой истории, он имел право на выбор. На фотографиях ушедших лет они, люди его поколения не выглядят гулливерами, на лицах нет самодовольства победителей, нет безнадежной тоски, есть одно, что скрыть было невозможно – на нас смотрят оставшиеся в живых. Курочкин не столько понимал, сколько чувствовал. Думается, это и определило его выбор. Не случайно жизнь не единожды сводила его жизненные дороги с пушкинским следом на земле России: он родился неподалеку от Малинников, Павловского, Бернова, подолгу жил и работал в Павловске, Пушкине, Петербурге. Даже Псковщина – объект его журналистских командировок – земля хранящая одно из исторических пушкинских гнезд. Выбор Пушкина – это служение России, философски сформулированный в неотправленном им незадолго до смерти письме к П.Я. Чаадаеву. Выбор Курочкина – тот же.

Собственно в литературном смысле Курочкин ближе всего к Пушкину там, где ближе к его прозе: «Повести Белкина», но и в «Пора, мой друг…» Начав с прозы, причем «натуральной», Курочкин постоянно создавал  «второе небо в пространствах собственной души» (по словам Г. Горбовского) и по его же словам он был «не ценитель, а целитель прекрасного»…

Поэтика простоты

В  прозе В. Курочкина бьется пульс поэзии. Именно бьется, потому что поэзия жаждет истины, и потому что сама она находится  в « яростном плену жизни».

Источником поэзии, по мнению Михаила Пришвина, является не доброе сердце, а простая и неоскорбляемая часть нашей души… «Эта радость жизни находится по ту сторону добра и зла». Понятно, что речь идет не о стихах.

Вечное напряжение бытия несут его произведения, ибо их автор в полной мере ощущал, какая литература стоит за ним. Поэт и артист, он шел дорогой простоты, ясности, прозрачности, невесомости слова. Поэтика его и состоит из простоты, да праздничности будничного слова. При всей аскетичности такой поэтики нельзя не отметить легкости, изящества его изобразительного почерка. Проза его, конечно же «ближе к вечности», хотя прочно стоит на почве родной земли. Вступив в литературу в тридцать лет, в возрасте, который уже подстерегает поэтов, он сумел успеть «пробиться к человеческим душам».

Все отмечали его «выпадение» из литературной табели о рангах, но сегодня понятно, почему так случилось: он был поэт земли и прозаик неба.

Виктор Александрович Курочкин оставил нам свой художественный портрет. Помните: расстрелянный лес, молодое деревце рядом с ним, серая мгла вечера…

«Начало смеркаться, когда полк оставил позади расстрелянный лес. Неподалеку от него рос молодой дубок. Он так крепко держался за землю и так был жаден до жизни, что не уронил ни одного   листика. Тонконогий, стройный, он стоял посреди дороги, вызывающе вскинув лохматую рыжую голову. Земля вокруг дубка была изъезжена, испахана, искромсана. Его пощадили и снаряды, и бомбы, и танки, и колеса машин, и солдатские сапоги. Последняя Санина самоходка прогромыхала мимо деревца, и дубок тоже остался позади и его поглотила серая мгла вечера».

Он остается в нашей литературе – не поглощенный мглой вечера.

Все основные программные повести В. Курочкина относятся к шестидесятым годам ХХ века и по времени создания и по времени в них запечатленному.  Даже повесть «Заколоченный дом», созданная в пятидесятых, при всей своей актуальности опережала собственную проблематику на десятилетия.   

А в это время замелькали в литературе «звездные мальчики» В. Аксенова, школяры Б. Окуджавы, появился Иван Денисович А. Солженицина, рассказы Ю. Казакова, В. Лихоносова, В. Астафьева, Ф. Абрамова, В. Шукшина. О них много и вполне закономерно писали и спорили. А вот персонажи В. Курочкина так и не встали «в ряды». Кто спорил о Наде Кольцовой («Наденька из Апалева»), Анастасе Засухине («Последняя весна»), Богдане Сократилине («Железный дождь»)? Они были литературным фактом и в то же время как бы не существовали, потому что не стояли « на магистральном направлении советской прозы». Ну а если отрицается само существование литературного образа, то не находится значимого места в литературе и их создателю.

Говорить о Курочкине без литературного лукавства было трудно, да и сейчас непросто: он не определял тогда цвет, в понимании Ф. Стендаля, литературного времени. Но сейчас мы вправе предъявить претензии к эстетическому зрению тех, кто тогда «читал» Курочкина.

Дело еще и в том, что людей, введенных им в свои повести, все знали, они существовали, но не были названы. Писатель назвал их, средствами литературы дал им более долгую жизнь, чем та, которая им обычно доставалась и, что важно, дал проявить себя в отношении к базисным ценностям человека. Они более всего схожи  с «некрасивой девочкой» Н. Заболоцкого. Разглядеть красоту этих людей удается немногим. И то, что Виктор Курочкин сделал это, подтверждает его подлинность художника, определяющего и подлинный цвет времени.

В свой адрес, как писатель, слышал он разное. В повести  «Наденька из  Апалева» есть бесстрашно включенные в текст строки одного из персонажей в адрес автора: «Я слушал  в клубе ваш рассказ. Он мне не понравился. Он никому не понравился. Вы сами это поняли… А так вы вообще пишете ничего. Есть, которые  пишут хуже». Так сказать, голос народа.

Работал Курочкин неровно и, судя по всему, писал по воспоминаниям, а потом память фильтровала их и выстраивался сюжет. Он знал, с какой стороны подойти к человеку: старику и ребенку, мужчине и женщине, а так же к собаке и яблоне, саду и кладбищу, земле и небу… Короткое дыхание его рассказов и повестей есть дыхание природы его таланта. Удивительно, что этого короткого и легкого дыхания хватило, чтобы выйти практически сразу в своем творчестве на вечные для русской литературы тематические направления – Дом, Счастье, Война, Смерть, Творчество.

Интеллигент в первом поколении он был мерцающей молекулой подлинной народной элиты – такие люди не могли не противостоять черни, на каком бы социальном пастбище она не паслась. Он входил в литературу по законам судьбы, а не по законам карьеры, отлично понимая, что без литературы народ нем, что литература должна заниматься  не частными проблемами, что нравственность выше морали и что только «все лучшее, что мы делаем есть дело народное».

Никто из критиков не дотянулся до понимания словесной составляющей в его поэтике. В лучшем случае это воспринималось как «а ля рюсс». Например, такое: «пахнущий свежей капустой снег», «головастые валенки», «луна – белая и холодная, как ком снега», «пруд дымился, как лохань с вареными отрубями», сторож кладбищенский, который «топил печь крестами брошенных могил». Даже его юмор, юмор человека заявившего как-то что он «терпеть не может анекдотов», оставался как бы незамеченным. Действительно, что смешного в «режиссере, который меняет артистов, как цыган лошадей», или  в актерах, «которых несло на запах вина, как лошадей на овсяное поле», в сценаристе, на которого «словно мухи на пряник насели друзья-приятели».

В том то и дело, что юмор его отличается от бытового, литературно пошлого тем, что это не некий словесный концентрат, а часто сама атмосфера жизни. Юмор в его произведениях есть просто часть той трагикомедии, что называется жизнью и является естественным выражением внутренней свободы тех людей, кто имеет мужество жить, а писателей писать об этом, причем, как выразился А.И. Герцен «не тупым концом своего ума». При этом полное отсутствие словесного треска, блеска и аффекта, очевидного экспериментирования.

А рядом с этим – «голубоватая пороша весны», «бездымный огонь осени», «озябшая ветка молодого тополя за окном», «день с утра похожий на вечер» – поэзия и красота той же самой трагикомедии, но уже говорящая о мощном лирическом начале в его прозе.

При внимательном вслушивании в текст его произведений слышишь и видишь образы русской классики, вечные  и в то же время неузнаваемо преобразившиеся: вот в самый неподходящий момент отрывается пуговица и при всеобщем унизительно-гнетущем молчании исчезает в щелях пола – это происходит с Петром Трофимовым, когда он выходит объясняться перед партийным бюро как новый председатель колхоза (повесть «Заколоченный дом»).

Вот Борис Дмитриевич Полостов (повесть «Записки Семена Бузыкина») под руку с женой идет по базару через мясной ряд, его вопрос к продавцу «Сколько?», вот, не слыша ответа, он идет дальше, выбрав кусок, нюхает, скаредно торгуется… Вот мается вернувшийся в деревню, как ему казалось, навсегда, Василий Ильич Овсов, А вот Саня Малешкин (повесть «На войне как на войне») после удачно и грамотно проведенного боя встречает нелепую смерть, вот сам автор во всех своих произведениях робкий и бесстрашный в одно и то же время.

Они родственны тем человеческим типам, которые заметили в жизни и ввели в литературу Н.В. Гоголь, А.С. Пушкин, Ф.М. Достоевский, А. П. Чехов. Прошло более века их сложного эволюционного развития. В прозе Курочкина  это ново и талантливо. Секрет этой новизны и талантливости писателя Виктора Курочкина очень прост. Он в словах замечательного поэта И.Ф. Анненского: «Будничное слово само властное в поэзии». И в прозе, добавим мы В. А. Курочкин пришел к этому сразу и навсегда.

Последняя весна заколоченного дома

Первая книга В. Курочкина “Заколоченный дом” /Советский писатель, Л., 1958 г./, в которую вошли повесть, давшая название книге, и три рассказа, была замечена текущей литературной критикой и встречена снисходительно и доброжелательно. Упреки автору в “неразработанности” второстепенных персонажей повести соседствовали с упреками в “рыхлости” главного героя повести Овсова, с его недостаточной “художественной полнотой и завершенностью”.

Однако, все рецензенты: В. Дягилев, Л.Семин, Ю. Манн отмечали приход в литературу “ищущего писателя с обостренным вниманием к современной теме”, “живую заинтересованность в людях, веру в счастье, умение видеть главное”. Вывод был весьма определенный: в литературу вошел человек “своеобразный, одаренный”, вошел “прочно, с первой же книгой”. Видна из некоторых рецензий и нелегкая история этой повести: еще в 1953 году на обсуждении в литературной студии при областной газете “Смена” оценки повести были резко негативны. Курочкин не сдался: после публикации рассказа “Дарья” он становится участником Третьего Всероссийского совещания молодых писателей. А после выхода книги  закрепляет успех, использовав мотивы этих произведений в сценарии кинофильма “Ссора в Лукашах”.

Думается, на оценки повести некоторыми критиками повлияло их стремление смотреть на повесть В. Курочкина как бы сквозь прочно к этому времени канонизированную самой  же критикой шолоховскую  “Поднятую целину”. Не случайны ведь оценки - приговоры главного героя повести

 В. Овсова : “перебежчик, “дезертир”. Конечно, надо иметь в виду, что в стране в начале 50-х шел очередной критический анализ положения дел в сельском хозяйстве, менялась атмосфера, отступала жесткая социальная регламентация в жизни и литературе. В то же время сама деревня, сельская жизнь рассматривались как отсталый и реакционный сектор общественной жизни. Корни этого презрительно-высокомерного отношения к крестьянину, мужику не только в марксизме, но глубже и исторически дальше.

Поэтому тогда никто не сказал о том, что повесть эта не вообще о деревне, а о человеке русской деревни, особенно о той её северо-западной части, которая впоследствии (!) будет названа уродливым словом “Нечерноземье”, а к деревне будет придуман эпитет “неперспективная”. Это о деревне, искореженной в годы коллективизации, потом войны, как общесоюзный донор отдавшей лучшие свои силы, миллионы людей, толковых и работящих на укрепление мощи государства, для победы в войне, для всеобщего благосостояния, наконец.

На этом фоне В. Курочкин как художник увидел и драму, и трагедию человека деревни прежде всего  в том, что обнаружил и показал пресечение коренных его связей с землей и со всем тем, что за этим стояло: отношение к труду, образ жизни, взаимодействие с природой и народной культурой. В этом был его ответ как писателя на больные вопросы: почему обездолена деревня? Почему из неё уходят люди? Само название повести рождено этими вопросами и размышлениями.

Но кто же он, этот человек, который “заколотил” окна своего дома, забил дверь и перебрался в город? Это Василий Ильич Овсов – современная вариация “маленького человека”, открытого русской классической литературой (вопрос о генезисе и историческом “воспроизводстве” этого человеческого типа является весьма важным уже сам по себе). Тысячи таких людей покидают деревню, но далеко не все они смогли органично врасти в городскую жизнь, в городскую культуру. И тогда возникало желание вернуться. И что же? Вот эта ситуация и находится в центре повести “Заколоченный дом”.

Овсов рванулся было в деревню, поверив новым веяниям, реформам, партийным решениям.

 В 1954 году состоялось Всесоюзное совещание работников сельского хозяйства в колхозе, где работал агрономом Т.С. Мальцев. Суть его способа безотвальной обработки почвы в конечном итоге вела к высоким и гарантированным урожаям зерна. Великая для России проблема хлеба, казалось, нашла свое решение. Однако кукурузный генсек  воспринял это как катастрофу. Его величество мужика осыпали наградами  и – все оставили без изменений. И это сказалось на том, что в деревнях заколоченных домов стало еще больше.

Поверил он, видимо, и своей затаенной мечте – жить селянином. Но что-то уже пресеклось, не срасталось, и, разочаровавшись в том, что он увидел, он вновь уезжает в город и уже навсегда. Кончилась “власть земли” над этим человеком, родовые корни, подрубленные ранее, присохли, и вот перед нами человек – не сельский и не городской, смешной и трагический в своих метаниях и мечтаниях. Тем более, что его односельчанин Петр Трофимов (в 1984 году в Кушникове я встретил Дмитрия Андреевича Гурьянова, который однозначно выразил свое неприятие повести и автора за то, что он – прототип того самого Трофимова), тоже вернувшийся в деревню, рвет жилы, чтобы наладить работу и жизнь в деревне, и постоянно горько повторяет: “нет людей, не хватает людей”...

Есть у Геннадия Немчинова, писателя тонкого и чуткого, рассказ “Весенний вечер”, в котором пишет он о человеке несломленном, но человек этот “как-то навсегда остановлен в своем радостно-ясном восприятии жизни, в своей открытости всему”. Речь идет не о доме заколоченном, а о человеке, в котором уже никто не живет. После классической сцены покоса, когда Овсова, мечтавшего об огороде, ульях, еще чувствовавшего всю красоту и неба, и падающей под косой травы, так как решили косить в дождь (“в дождь коси, а в погоду греби”), отправили домой. Он совсем упал духом, почувствовал себя лишним в деревне, еще и потому, что люди – уже другие в деревне, не те и не такие, каких он себе представлял. И с этими людьми ему не сойтись. И тогда он продает дом Михаилу Кожину. Оформив сделку, хмельной, он говорит жене “Эх, вы! Разве я дом продал! Я себя продал! Свой род овсовский”.

Окончательно добивает его сообщение Матвея Кожина, что сын его, Михаил, купивший овсовский дом, жить в нем не будет, ему усадьба приглянулась, место сухое, а дом он сроет.  “Сроет... как эхо отозвался Овсов... и, уронив голову на стол, заплакал”.

Заколоченный дом молча смотрит на нас и в конце повести “Последняя весна” писатель возвращается и к проблематике “Заколоченного дома”. Последний год жизни Анастаса Засухина проходит перед нами. Дети, уехав в город, отдали его под опеку соседей, на доме повесили замок. Анастас не может понять слабеющим разумом, почему живет он у чужих людей, а не в своем доме. «Почувствовав, что смерть подкрадывается к нему без тех страшных мук и издевательств, которых он так ждал и опасался, Анастас лежал тихо, не шевелясь,  притаив дыхание, словно боясь спугнуть её».

Писатель говорит о его последних днях, о его прощании со своей не яркой, не выдающейся, самой обыкновенной жизнью. И чем неумолимее пробуждается к новой жизни еще облитый весенним солнцем сад, тем дальше уносит его от жизни и её красоты: “Он смотрел на свой весенний сад, весь залитый солнцем, и не узнавал его. Во всем было что-то ненастоящее, неземное. И солнце светило не так, как прошлой весной, и скворец пел странно, незнакомо, и даже пчелы жужжали совсем по-другому. Он поднял глаза и ужаснулся. Он не увидел неба”. Это написано в 1962 году.

В. Курочкину было ясно, что ожидает в России редеющие крестьянские гнезда.

Новый только что построенный дом мы увидим в конце повести “Наденька из Аналева”. Писатель встретит в этом доме вполне счастливых людей. Но, как  заметил Стендаль, “Описывая счастье, только портишь его”.

Саня Малешкин и Вернер Хольт

По плану «Барбаросса» 3-я танковая группа генерал-полковника Гота в составе группы армий «Центр» летом 1941 г. наступала на Смоленск – Москву. А осенью 1941 года она уже шла на Москву с севера через Калинин – Клин, но вышла на это направление через Ржев – Старицу. Так что встреча летом 1943 года на Курской дуге танкиста-самоходчика Виктора Курочкина с танкистами Гота была закономерно неизбежной. Профессионально немецкие танкисты оставались на высоте, но вынуждены были отходить под натиском 3-й танковой армии генерала Рыбалко.

А в составе этой армии был 1893-й самоходный артполк, в котором лейтенант Курочкин был командиром самоходной артиллерийской установки «СУ-76» (калибр орудия 76 мм). Ему не было и двадцати лет. На самоходке СУ-85, в таком же качестве, по тем же дорогам прошел свои последние в жизни дни герой его повести «На войне как на войне» Саня Малешкин.

В 1943 году начнется воинский путь немецкого паренька Дитера Нолля. Сначала зенитчик, затем танкист он будет тяжело ранен в бою с советскими войсками, пройдет госпиталь, повоюет с американцами и попадет к ним в плен. Это уже в 1945 году. В 1960 году в Германии, точнее в ГДР, выйдет роман Дитера Нолля «Приключения Вернера Хольта». Тогда же он был переведен на русский язык и вызвал огромный и вполне понятный интерес у нашего читателя.

Вернер Хольт относится к военной службе и войне как к делу в высшей степени мужскому и национально престижному. У него есть товарищ по жизни и службе – Вольцов, сын офицера, для которого военная карьера – единственно приемлемое для настоящего мужчины дело. Он мыслит и живет только категориями борьбы и войны.

Саня Малешкин погибнет после первого своего боя, а Виктор Курочкин, получив тяжелое ранение в январе 1945 года (тоже на Одере, где воевал и был ранен Дитер Нолль и его персонаж Вернер Хольт), после госпиталей найдет своих однополчан в Братиславе. Его повесть «На войне как на войне» будет напечатана в 1965 году.

Курочкин читал роман Д. Нолля и не только его. Как человека имевшего собственный опыт войны, как художника, напрямую еще не взявшегося за эту тему, многое его не просто заинтересовало – он был страстный читатель, но и подтолкнуло к диалогу уже на уровне: писатель-писатель, немецкая литература – отечественная литература.

Немецкий писатель ставил в центр произведения о войне человека, который стремится стать или уже стал сверхчеловеком, и чем больше он воюет, тем более утверждается в этом его жизненная философия, часть его исторического и национального сознания. Эта концепция доминирует во всех произведениях. Э. Юнгера, тогда непереведенного на русский язык, а сейчас почти не переведенного. Герой же Д.Нолля рефлексирует, ему свойственен элемент исканий, в том числе романтических, в том числе, сопровождаемых разочарованиями.

Диалог состоялся. Курочкин ответил двумя произведениями: «На войне как на войне» и «Железный дождь». Достаточно сопоставить центральные персонажи произведений Д.Нолля и В.Курочкина: Вернера Хольта и Саню Малешкина и Вольцова и Богда Сократилина. И в этом диалоге В. Курочкин  выступил как наследник великих традиций отечественной литературы в трактовке человека и войны: стоит вспомнить «Путешествие в Арзрум» А.С.Пушкина, «Бородино» и «Героя нашего времени» (под героем имеется ввиду Максим Максимыч) М.Ю.Лермонтова, «Севастопольские рассказы», «Войну и мир» Л.Н.Толстого и многие произведения других авторов, включая  А. Платонова  и  М. Шолохова,  В. Богомолова.

Поражает мгновенная и точная по оценкам реакция Александра Яшина в письме В.Курочкину от 27 октября 1965 года: «С моей точки зрения Ваша книга станет в ряд лучших художественных произведений мировой литературы о войне, о человеке на войне. К тому же это очень русская книга. Я думаю, что не ошибаюсь… Читал я Вашу книгу, и ликовал, и смеялся, и вытирал слезы. Все удивительно тонко, достоверно, изящно, умно, и все – свое, Ваше, я не почувствовал никаких влияний. А это очень дорого… Ваша книга бьет по всем неумеющим писать, бесталанным, но поставленным у «руководства литературой», как же им не сопротивляться. (А. Яшин имеет в виду необоснованные попытки некоторых критиков скомпрометировать повесть Курочкина – С.П.) А ведь многие из них тоже о войне пишут. К тому же и совести у этих людей нет. Смотрите на эти статьи как на рекламу (речь идет о статьях в «Известиях» и «Литгазете»).

Если бы не они, и я бы, наверно, долго еще не имел счастья прочитать Вашу повесть… Это выше Барбюса и Ремарка. Саня Малешкин имеет лишь одного предшественника – Петю Ростова (больше пока не вспомнил)».

Уже после смерти В. Курочкина в конце 1976 года запишет конспективно свои размышления о повести Федор Абрамов: «Саня Малешкин – символ самого юного поколения, призванного на войну. Почти дети. С детским, игривым взглядом на жизнь, с чудинкой, со способностью к удивлению, к проказам. И хоть война – совершенно противоположная стихия. Но может быть, на войне-то особенно отчетливо и бросались в глаза эта инфантильность, наивность, простодушие, непосредственность, что вызывает улыбку, граничит с нелепостью…

А Курочкин – и насколько это сильнее – явил себя, свое поколение без прикрас.

Мальчиком ушел. Да он и на войне мальчик портрет в лейтенантских погонах.

Портрет Сани Малешкина. Открытое лицо. Улыбка. Детское. Не верится, что он командовал. А командовал».

К сожалению, эти слова звучали в частных разговорах, а на страницах газет, издававшихся миллионными тиражами, шла вульгаризация повести. Например, тональность повести «плохо выверена», перебор «шуточных зарисовок, нарочитое «комикование» автора, которого прямо обвиняют в «щукарстве». Они относились к автору, по меткому замечанию литературоведа Валерия Дементьева, как в повести относился к Сане Малешкину капитан Сергачев. Им срочно был необходим пафос и героизм, скроенные по их собственным меркам.

Книга-открытие и откровение одновременно не могла не вызвать разноречивых откликов. Показательно стремление задвинуть на периферию литературы произведение, которое убедительно отвечало на вопрос: почему мы победили? Победили люди, которые не были созданы для войны, потому и воевали «не по правилам». К достоинствам повести Вадим Кожинов отнес отрицание Курочкиным, как художником «хемингуэевского­–ремаркистского стиля», который, приводя с собой на войну «стопроцентных мужчин», создавал в литературе «своего рода военно-спортивную атмосферу», которая этой войне была совершенно чужда.

Повесть «На войне как на войне» являлась или могла явиться частью цикла произведений о войне, стоит поставить рядом  с ней «Железный дождь», «Товарищи офицеры».

Железный дождь – это сотни бомб, падающих и падающих с неба. Железный дождь – это непрерывно бьющие в броню машины пули, осколки, снаряды. Железный дождь – это летящий в живое тело солдата горячий металл войны. В центре повести – Богдан Авраамович Сократилин (какое богатое этимологически именное трио!) – бывалый солдат, он и танкист, он и пехотинец, он и сапер – да кем только не пришлось побыть ему на войне! Прошел он и через плен, да «бэтэшка» выручила, вырвались к своим. У него девять медалей «За отвагу». Он-то и рассказывает автору, что такое железный дождь войны. Из двенадцати рассказов главного героя повести Богдана Сократилина, задуманных писателем, в книгу вошли два, оборванные неожиданно, как жизнь на войне. Они потрясают своей немыслимой по изобразительной силе, баталистикой.

И вообще по естественности изображения трудно представимого по обычным меркам бытия солдата на войне, по первозданной простоте и глубине каждого предложения, по мощи воздействия на психику и воображение читательское, повесть эта вызывает в памяти то прелестную и беспощадную наготу пушкинской прозы в «Капитанской дочке», то картины ада из «Божественной комедии» Данте, то эпизоды войны на фоне вечно умирающей и вечно воскресающей природы в шолоховском «Тихом Доне».

«Город горел. Отсветы пожара полоскались в Волхове, и вода казалась кровавой. По золоченым куполам Софии тоже как будто стекала кровь, а на розоватых стенах собора плясали уродливые тени». Город горел, а на берегу Волхова лежит раненый Богдан Сократилин, только что вырвавшийся из кромешного рукопашного боя, беспомощный солдат, которого минуту назад не пристрелили немецкие автоматчики. Он слышал их разговор над собой. Город горел и никто уже не мог ничего сделать – все пали.

В одном из рассказов военных лет Андрей Платонов писал: «Война – проза, а мир и тишина – поэзия. Прозы больше в истории, чем поэзии». Мы обманывались, думая, что раньше злодеяние в форме войны было одиноким словно крик, теперь оно-после Нюрнбергского трибунала – по мысли

А. Камю, универсально как наука: «вчера преследуемое по суду, сегодня преступление стало законом».

Дефицит реального и исторического времени обусловили высокую цену нашей победы в Отечественной войне. У А. Твардовского есть горькие строки «Города сдают солдаты, генералы их берут». Виктор Курочкин и его военные повести уже заняли свое место в прозе 20 века еще и потому, что он, как художник смог выразить невыразимое: «и сердце есть оружие, и его бывает достаточно для победы».

«Война взяла их в час великий,
 Любовь и разум ослепя.
 И до последнего их крика
 Не отступила от себя».

Прекрасные стихи прочитал Г. Горбовский в день прощания с Виктором Курочкиным. Только не ослепила война в них, этих ребятах 23-его года, ни разума ни любви, иначе разве совершили бы эти лейтенанты еще один подвиг – творческий, литературный, оставив нам свое неповторимое правдивое слово.

Классико руссо или издано в Италии

Обложка итальянского издания повести
В. Курочкина "На войне как на войне". Издательство Армандо. Рим, 2004

«С тех пор, когда 9 ноября 1976 года Курочкин угасал в одной из больниц Ленинграда, известность его утвердилась настолько, что теперь он уже является признанным классиком русской литературы», – говорится в конце биографических заметок о Викторе Александровиче Курочкине в книге «На войне как на войне», вышедшей на итальянском языке в Риме в издательстве АРМАНДО в 2004 году.

Открывается же этот том вступительной статьей-предисловием с четкой и последовательной системой доказательств в подтверждение сказанного выше. Читателя знакомят с исторической основой повести и непростой историей ее создания и публикации, но главное в статье – сравнение главного героя повести В. Курочкина «На войне как на войне» Сани Малешкина и Пети Ростова из романа Л. Толстого «Война и мир», высказанное впервые еще в 1965 году поэтом и прозаиком Александром Яшиным в письме к автору. Это сравнение последовательно развивается с переходом к другому произведению Л. Толстого, к его «Севастопольским рассказам», созданным, как известно, ранее романа «Война и мир», а далее – к А. Пушкину и его «Капитанской дочке». С другой стороны, говорится о высокой оценке повести Курочкина не только А. Яшиным, но и известными его современниками, мастерами прозы – Федром Абрамовым, Виктором Астафьевым, Виктором Конецким. Двухмерный подход делает анализ повести весьма убедительным. Погибает Петя Ростов, погибает Володя Козельцев, погибает Саня Малешкин, прожив всего несколько дней на страницах произведений и обнаружив за этот миг своей жизни множество общих черт в характерах, высвечивая и общность авторского отношения к ним.

Прежде всего, это люди юности, наивные, во многом незрелые, неискушенные, но все – с мечтой о подвиге, все мучительно прозревают на войне ее безжалостную суть, но в минуту опасности бесстрашно выполняют свой воинский долг как солдаты, хотя все эти персонажи – офицеры.

В одном из стихотворений Пьера Паоло Пазолини есть строка: «Беда, приходя, становится причиной геройских поступков». И эти поступки, подчеркивается в статье, являются сущностью натуры этих юношей-офицеров, естественно и правдиво изображенные авторами.

Краткие, но исчерпывающие характеристики даны другим персонажам повести: Бянкину, Домешеку, Щербаку – членам экипажа СУ-85, хозяйке хаты Антонине Васильевне, полковнику Овсянникову, рядовому Громыхало. Выделен полковник Овсянников, который выступает в повести не столько командиром-начальником, сколько отцом, и который понимает, что мудрый мужской совет, простые слова поддержки – нужнее всего мальчишкам, оказавшимся под его командованием.

Особо подчеркивается неразрывная духовная связь автора повести и главного героя ее и отношение к нему, и удивительная естественность в изображении этого отношения: без нажима, схематичности, что вновь вызывает сопоставление с Толстым.

Характеры экипажа СУ-85 рассматриваются и через описание их состояния перед боем, то есть – перед смертью. Песня, которую поют танкисты на мотив старой шахтерской песни о погибшем коногоне, весьма неожиданно сопоставляется с эпизодом из «Капитанской дочки» А. Пушкина, в котором Пугачев и его товарищи тоже поют песню, и в ней пронзительно «прочитывает» их судьбу Петя Гринев. Конечно, песня есть предчувствие, душа поющего знает будущее, прощаясь с настоящим. В этом смысле такое сопоставление понятно, иначе трудно сравнивать Пугачева и советских танкистов 1943 года.

Представлен в статье и взгляд на обстановку в советском обществе и литературе в 1950-60-е годы, когда Курочкин начинал свой путь в литературу: господство литературной бюрократии, жесткость ортодоксальной критики, неприличная волокита с принятием его в Союз писателей; а он еще имел смелость как-то заявить публично, что не знает, что такое социалистический реализм. Упоминается и фильм, снятый по повести, который много сделал для ее популяризации благодаря актерскому ансамблю, но во многом и исказил произведение. Наконец, в статье рассматриваются категории случая, случайного в жизни и реалистическом искусстве. Эти понятия относятся к существенным элементам поэтики Л. Толстого и являются определяющим компонентом в правдивом изображении войны и человека на войне в его произведениях. Тот, кто был на войне, знает, что такое случай. Это суть диалектики войны: новый, неожиданный фактор, который рождается из казалось бы уже учтенных возможностей и обстоятельств. В этом объяснение мысли Толстого, которая завершает вторую часть «Севастопольских рассказов»: «Герой моей повести, которого я люблю всеми силами моей души, которого старался воспроизвести во всей красоте его и который всегда был, есть и будет прекрасен, – правда». Эти слова Толстого, делается вывод, выражают и самое главное достоинство повести В. Курочкина.

Публикация повести В. Курочкина на итальянском языке является вкладом в научные исследования факультета филологии и философии Сиенского университета Департамента современной литературы и лингвистики г. Ареццо. Издательство АРМАНДО, г. Рим. Автор обложки: Карла Рокка. Перевод: Джанлоренцо Пачини. Перевод осуществлен с текста повести, вышедшей в издательстве «Советский писатель» в 1990 году с послесловием Г.Е. Нестеровой.

Всех, кто подготовил к изданию и напечатал эту книгу, можно поздравить с великолепной работой, которая уже сегодня является реальным вкладом в подготовку празднования 60-летия Победы в контексте взаимодействия и взаимообогащения национальных художественных литератур Европы. Не случайно, что повесть В. Курочкина, нашего земляка, вышла в стране, обогатившей человечество достижениями цивилизации и культуры древних этрусков, античного Рима, эпохи Возрождения, выдающихся художников литературы и кино уже ХХ века – Альберто Моравиа, Чезаре Павезе, Чезаре Дзаваттини, Пьера Паоло Пазолини, Леонардо Шаша, Лукино Висконти, Федерико Феллини. Вступительная статья и биографические заметки написаны с чувством искренней симпатии к Виктору Курочкину, героям его повести, к русской литературе. Выход этого тома, посвященного, в лице Курочкина, нашей отечественной литературе второй половины ХХ века, – большое событие в культурной жизни Италии и России.

Трогательная деталь: перед началом собственно текста повести на отдельной странице, как на мемориальной доске, названы по именам и званиям все четыре члена экипажа СУ-85.

А Виктор Курочкин, родившийся на древней Старицкой земле, сегодня мог бы сказать словами великого Горация: «Создал памятник я, бронзы литой прочней…»

Уторгошские узоры

В январе 1949 года уторгошская районная газета «Сталинский путь» писала: «С гармоникой, с веселыми песнями собрались 6 января избиратели Малоуторгошского, Буйновского и Звадского сельсоветов на встречу с кандидатом в народные судьи Виктором Александровичем Курочкиным». Сам кандидат слушал речи собравшихся и недоумевал: «Выходит человек на трибуну или просто к столу и говорит, какой я умный, образованный, преданный сын… Откуда это они все про меня знают? Они же в первый раз меня видят. Удивительно прозорливые и умные люди».

Кульминацией стало выступление одной старушки. Ее никто не просил выступать, она сама вылезла к трибуне, заявила жалобным голосом: «Давайте выберем его в судьи. Парнишка он молоденький. Жить ему тоже хочется, - и заплакала». Виктор Александрович Курочкин в будущем писатель спустя много лет опишет уторгошские дела в повести «Записки народного судьи Семена Бузыкина». А тогда в 1949 он был избран народным судьей: «Я избран почти единогласно. Против меня был всего лишь один голос. И скажу вам по секрету: этот голос мой!»

С 1949 по 1951 год В.А.Курочкин был народным судьей. По свидетельству новгородского журналиста К.Привалова в Шимском архиве (Уторгош впоследствии войдет в состав Шимского района) до сих пор сохранились некоторые уголовные и гражданские дела, завершенные приговором, который вынес суд под председательством Виктора Курочкина. Первое по времени из хранившихся дел должно было слушаться в Уторгошском суде 30 марта 1949 года. Некая Анна Архипова подала в суд на своего сына, отказавшего ей в содержании. Заседание суда не состоялось из-за неявки в суд истицы. А не явилась она по уважительной причине: умерла.

Большинство из сохранившихся дел – малоинтересные судебные тяжбы между заводами и колхозами. Из уголовных наиболее часты дела о расхищении социалистической собственности, самогоноварении, драках.

Вот дело о самогоноварении. Участковый задержал в деревне Гора троих колхозников, занятых варкой этого зелья. Самогон  «был уничтожен», а «хозяева самогона» Иван Захаров и братья Александр и Григорий Васильевы 28 сентября 1950 года предстали перед судом, где председательствовал Курочкин. Суд приговорил всех троих к году тюрьмы. Напрасно потом адвокат Егоров посылал кассационные жалобы в коллегию областного суда, подчеркивая, что одному из осужденных 68 лет, другому 57, а у третьего умерла жена, оставив на попечение сына четырех лет, напрасно председатель колхоза представил на всех троих положительные характеристики. Дело венчают расписки, взятые у осужденных в тюрьме: с отказом в изменении приговора ознакомлены…

Приговор не говорит о жестокости Курочкина как судьи: в то время за самогоноварение можно было дать и шесть лет…

Здешние места были полем ожесточенной борьбы немцев и партизан в годы войны. Немцы беспощадно расстреливали всех заподозренных в какой-либо связи с партизанами. А однажды устроили в Березицах (12 километров от Уторгоша) праздник, на который согнали всех жителей и где несколько местных девушек выступали с антисоветскими куплетами. Впоследствии они были расстреляны партизанами. Все было непросто: были люди, которым местные жители не боялись заявить в лицо: «Сегодня ты полицай, а завтра партизан». Событий тех лет лишь бегло коснется писатель Курочкин в своих «Записках народного судьи», когда будет вспоминать знаменитого председателя колхоза, бывшего партизана Илью Антоновича Голову, тоже оказавшегося перед судейским столом.

В 1951 году Курочкин навсегда оставит судейские дела и Уторгош. В 1962 году завершит работу над повестью «Записки народного судьи Семена Бузыкина».

У повести, как и у автора, судьба сложилась сложно. При жизни Курочкина она не была напечатана, а публикация фрагментов из нее в одном из ленинградских журналов не удовлетворила писателя, – он никогда не был коньюнктурщиком и в литературе тоже, но о болевых точках жизни считал необходимо говорить четко и ясно. Спустя 12 лет после смерти писателя повесть полностью была напечатана в журнале «Нева» в 1988 году с предисловием Г.Е. Нестеровой-Курочкиной.

Повесть состоит из десяти небольших глав или частей дневника главного героя судьи Семена Бузыкина. Она дважды биографична: главный герой пишет свои записки, а за ним стоит Виктор Курочкин, в том же качестве, в том же месте в то же время находившийся. Мы видим в этих записках заседания нарсуда, истцов и ответчиков, председателей колхозов и начальника милиции, жителей окрестных деревень, секретарей райкома и обкома ВКП (б), судебных заседателей, опера из МГБ, чайную хозяйку квартиры Василису и ее дочь Симочку.

После трех лет жизни и работы в поселке Узор (так поэтически назвал Уторгош писатель) Семен Бузыкин убеждается, что не может совместить в себе жизнь творческую и аппаратную, что судейство, которым он занимается – не его дело, хотя судить бы по совести он и рад, да…

Это всегда драма – понять, что место, занимаемое тобой в этой жизни – не твое, да если еще при этом любовь или что-то похожее на эту госпожу, уютную и теплую, вдруг начинает удаляться от тебя. Сказать, что это повесть еще об одном бескрылом интеллигенте было бы эффектно, но наверно. Все в главном герое – его ответственность, прежде всего перед собой, его достоинство и честь – все это вдруг обнаруживает в нем два великих качества: волю и дар.

Он понимает, что его дело в том, чтобы дать всем этим людям высказаться, что его дело – творчество, слово. Да, творчество, в этом прекрасном и яростном мире, а по автору он более прекрасен, чем жесток, и у него есть воля показать это в слове. Повесть эта об обретении художником самого себя, если угодно, о начале сотворения себя как художника. Строгое слово, проникновенная лирическая интонация, своей музыкой пронизывающая весь текст, идущая от автора обостренность конфликтов, многообразие характеров, глубокое постижение того, что называется «провинциальная жизнь», наконец, лаконизм повествования вообще – вот знаковые черты этого произведения.

Жизнь героев «Записок» сложилась по-разному. Например, секретарь Уторгошского райкома Рябков (в повести Кондаков) был впоследствии одним из секретарей Новгородского обкома. Председатель райисполкома Алексей Шилов (в повести Сергей Шилов) стал в дальнейшем руководителем дорожного управления области.

Прокурор Владимир Андреев (в повести Виктор Магунов) возглавил следственный отдел новгородской прокуратуры, а потом уехал прокурором на целину. Там, во время заседания партбюро, почувствовал себя плохо и вышел в другой кабинет. Его нашли сидящим за столом мертвым.

В Уторгоше со времен Курочкина многое переменилось. Но попрежнему его пересекают две дороги: шоссейная и железная. Теперь это уже не райцентр, о чем все жители поселка откровенно сожалеют. Сохранилось здание райкома, описанное Курочкиным как «серый ящик с тремя десятками окон», - теперь здесь находится больница. Сохранилось и здание суда, где Курочкин работал и жил.

Теперь это жилой дом № 87 по улице Пионерской. Сейчас занята только часть дома: ее занимает пенсионер Леонид Куликов. В другой еще три года назад жила секретарь суда Антонина Абрамова (в повести Тонечка Пищулина).

Курочкин читал ей свои записки и, конечно, многое помнила она о тех временах.

К сожалению, ее уже нет в живых. Какие еще сохранились воспоминания о Курочкине? По свидетельству новгородского журналиста К.Привалова: «Помнят невысокого беззубого человека в простеньком пальто, остроумного, неплохо певшего на любительских представлениях. Мало кто знал здесь, что Курочкин фронтовик, танкист, трижды орденоносец, что зубы ему вышибло на фронте. Помнят его неудачное ухаживание за медсестрой Агафоновой и недолгий роман с главным врачом местной больницы Панкратовой. Когда они разошлись, родилась беззлобная, но обидная шутка: «Надо Панкратовой не Курочкина, а Петухова». Считают, что неудачный этот роман и есть причина отъезда Курочкина из Уторгоша. Больше, считается, он никогда в этом  поселке не бывал. И дело не только в том, что могли быть встречи с теми, кого когда-то приходилось приговаривать к тюремному заключению, но и в том, что любовная драма была подлинно сильной. В «Записках» – единственном произведении писателя есть прямое объяснение в любви к женщине, которая, лишила его всех надежд.

«Темнота их в одно мгновенье сменялась синевой, синева, – прозрачной голубизной, порой они были золотистыми и в ту же минуту гасли, становились темными, глубокими, как омут», - так о женских глазах мог написать человек и художник большого и сильного чувства.

Недалеко от бывшего дома нарсуда находится библиотека, где аккуратно ведется альбом – хроника, посвященная Виктору Курочкину. Здесь звучит чистая русская речь, люди приветливы и не раздражительны, дома ухожены.

Проходят через поселок редкие автобусы и уж совсем редкие поезда, он не похож на заколоченный дом, этот глубинный уголок древней русской новгородской земли, где более полувека тому назад бросился в спасительный омут литературы Виктор Александрович Курочкин, чтобы, прощаясь с Уторгошем, написать: «А я иду к реке, выбираю сухое место, усаживаюсь поудобней и долго смотрю на темную холодную воду. В ней отчетливо отражается рыжая шуршащая осина, осеннее, с голубыми проталинами небо, кровяные ягоды бузины, голые серые ольхи, тянутся бесконечные желтые березовые занавеси.

Налетевший ветерок поднимает рябь. И все сольется в один пестрый яркий ветрящийся клубок. Но вот ветер стих. И опять все стало на место. Поднимаю голову. Все то же, что и в реке, только во много раз огромнее, светлее и проще».

Почему среди нас нет Урода?

На традиционном банкете, который, как заведено после сдачи кинофильма, дает автор сценария, звучали тосты. Пили за отсутствующего режиссера, за присутствующего оператора,  за директора студии, за начальника сценарного отдела, за писателя и сценариста, наконец, стали пить за здоровье артистов. В это время и раздался голос, предложивший выпить за «самого великолепного артиста, за милую собачку, за Урода!» Но на банкете этой «милой собачки» не оказалось, и тогда прозвучал грубый голос: «Верно, почему среди нас нет Урода?»

Виновник торжества в это время только что проснулся после кошмарного сна с криком «Мотор!», под крыльцом, на своей войлочной подстилке. Вернувшийся с банкета хозяин, Иван Алексеевич Отелков, актер кино, исполнитель главной роли в только что вышедшем кинофильме «Земные боги», обнял собаку и грустно пожаловался: «А мне, брат, не повезло!» И он стал долго рассказывать собаке о своей жизни. О том, как будучи еще деревенским мальчишкой увлекся он сценой, да кто-то посоветовал ему ехать в город и учиться «на артиста». И он поехал, и поступил в институт, долго учился, много работал и «как ничего из этого не получилось».

Писатель Виктор Курочкин оказался весьма чуток и внимателен не только к людям и судьбам русской деревни, но и к людям мира искусства. Мир этот он знал не со стороны: в московском театре шла его пьеса, по его сценариям были сняты два кинофильма. И в этой сфере художник обратился к самому главному, существенному, которое часто выступает как случайное, преходящее.

Как, занимаясь творчеством, совместить в своей жизни профессию и призвание?

А с ними свою сущность человеческую и свою судьбу? И что делать, если в один прекрасный день становится ясно, что они не совмещаются?

Все эти вопросы имеют прямое отношение к центральному персонажу повести «Урод» Ивану Алексеевичу Отелкову и исследуются писателем с беспощадной последовательностью. Завидно – эффектная внешность этого не злого, но довольно заурядного человека сыграла с ним злую шутку: он стал актером. Он понимает, что свободен от того, что называется ДАР,  мучается этим, мучает близкого человека, но изменить жизнь, уйти от не своего дела, от мнимых друзей по искусству, людей чуждых, по-своему несчастных, но упорно продолжающих «творить» в искусстве, не может.

В повести жизнь и судьба Отелкова плавно переплетаются с жизнью и судьбой собаки по кличке Урод. Искалеченная еще щенком, вполне оправдывающая свое прозвище собака, станет настоящим творцом и создателем подлинного главного образа в довольно посредственном кинофильме «Земные боги» периода первоначальной суеты по поводу межпланетных полетов. Актерская работа хозяина Урода останется никем не замеченной и не отмеченной, что равносильно провалу для исполнителя главной роли. И когда прозвучит на банкете вопрос: Почему среди нас нет Урода? – это станет для читателя по существу ответом на вопрос: Кто настоящий художник?

Справедливости ради надо сказать, что без Отелкова судьба Урода сложилась бы иначе. Он спас эту собаку, более того, в процессе киносъемок он по-настоящему увлекся дрессировкой и репетициями с Уродом, подготовив его к исполнению своих обязанностей в фильме. Природа животного, благодарная и искренняя, пошла навстречу и раскрыла свои возможности. Так Отелков помог Уроду в том, в чем не смог он помочь самому себе. Да, «неразумная сила искусства», как писал Николай Заболоцкий, иногда поднимает над миром пустые сердца, но рано или поздно само искусство выносит окончательный и справедливый приговор всем, кто к нему прикасается или причастен.

Юрий Казаков в рассказе «Арктур – Гончий пес» поведал нам о собаке, не раздавленной телегой, как Урод в повести В. Курочкина, а родившейся слепой. Потому с самого начала своего существования мыкавшийся по этому темному и враждебному миру, пока заезжий охотник и художник не подберет его среди грязных бревен с обрывком веревки на шее. С этой поры жизнь Арктура состояла из счастья – из счастья быть благодарным человеку. А быть благодарным он умел. Но не знали ни собака, ни хозяин ее, что есть еще одно счастье – быть охотником. И как только хозяин взял собаку в лес, страсть эта взяла вверх. Талант слепого Арктура находить дичь и гнать ее сделал его знаменитым - на него приезжали посмотреть, его торговали.

Но однажды он не вернулся к хозяину… Природная стихия возвращает к себе Арктура, дар благодарения оставляет Урода вместе с человеком.

Ю.Казаков был опытный охотник и у него была собака по имени Чиф.

В.Курочкин охотником не был, но у него тоже была собачка Татка. Когда умер Чиф, Ю.Казаков написал маленький рассказ-некролог о жизни и смерти своего друга, в нем есть такие слова: «Ну, вот и кончились и прошли наши с тобой двенадцать лет… И каких лет! Ведь целая жизнь с невыносимыми страданиями, но зато и с таким изобилием счастья, которое нам и не снилось! Одно было для меня утешением в ту горчайшую минуту, что умер он сразу».

 Виктор Курочкин тоже был вынужден прощаться со своей Таткой, собака заболела, пришлось ее усыплять в ветбольнице. А потом, вспоминает Г.Нестерова, «он пришел домой, усадил меня на стул возле обеденного стола, выставил заготовленную маленькую, достал из шкафа стопки. Посыпал солью кусочек черного хлеба, отломил половину мне. Мы молча помянули усопшую душу».

Кто знает, быть может в эту минуту писатель помянул и своего Урода.

Глазами современников

Память современников часто опаздывает за жизнью подлинно значительного художника. Много точных, эмоциональных, искренних заметок, воспоминаний, стихотворных строк вызвал уход Виктора Курочкина из жизни. Это не значит, что он не слышал в свой адрес высоких оценок, но их было все же немного.

Галина Ефимовна Нестерова,
вдова писателя, и автор книги С.М.Панферов в г. Ленинграде
на ул. Тюшина, где в 60-е годы жил В.А.Курочкин

Среди тех, кто оставил о нем свое слово – Александр Яшин, Сергей Орлов, Федор Абрамов, Юрий Казаков, Виктор Конецкий, Глеб Горбовский, Сергей Воронин, Виктор Астафьев, Глеб Горышин и, конечно, его товарищ по жизни и творчеству – Г.Е. Нестерова Курочкина. Увиденный в разное время в разном состоянии и настроении и одеянии, он начинает приближаться к самому себе.

«Он был скромен», – писал В. Конецкий в статье «О моем товарище», «Начавши печатать отличные рассказы с пятьдесят второго года,  в анкете он пишет: «Литературным трудом занимаюсь с 56 года», к чужой славе он относился безо всяких эмоций, он навсегда остался бойцом. Он – в том то и дело, не знал компромиссов и не знал пощады, если надо было разнести в пух и перья неудачное произведение кого бы то ни было из коллег, будь это хоть самый главный из всех литературных начальников или будь это  его самый закадычный друг. И я тоже не раз получал от него оплеухи и затрещины, главным образом за безвкусицу и литературщину – чутье и художественный вкус у него были абсолютны». «Небольшого роста, крепко сложенный, неутомимый, если в ударе, плясун и частушечник, конечно, ни раз примеривал маску простачка: «Куда уж нам, тверским, до вас…» А однажды, пишет В. Конецкий, «прочитал почти всего «Онегина» наизусть  – вот оно подтверждение пушкинского выбора. Слезы на глазах– над книгой, или в кино, или над своей рукописью, и, хотя и был он умеренно сентиментален, но, по Конецкому, плакал Курочкин «от красоты, которую чувствовал чрезвычайно нежно и тонко…, чувствовал ее там, где даже не заметили бы тени ее».

«Не заметить его было трудно. Не стремясь выделиться, он выделялся. Все студенты Литинститута, пройдя большой и трудный конкурс, по крайней мере на первом курсе мнят себя гениями. Виктор Александрович отличался отсутствием позы, искренней непосредственностью. Своим поведением он опровергал известную сентенцию, что труднее всего быть самим собой. Казалось, ему невозможно не быть самим собой», вспоминает Г.Е. Нестерова, знавшая Курочкина по учебе в Литинституте, занимаясь в одном семинаре по литературному мастерству. «Если дело касалось литературы, Курочкин мог быть беспощадным, чем наживал себе многочисленных недругов. Всякое баловство в искусстве он воспринимал как непростительное святотатство. Он никогда не кичился званием писателя».  «Он сыграл немало ролей на самодеятельной сцене. Ему прочили   будущность незаурядного актера. Случалось, он прикидывался простачком. А уж перевоплотиться в свой персонаж, будь это человек, щенок, речка или самоходка, Курочкину ничего не стоило. В самодеятельности Виктор Александрович выступал и на драматической сцене, и в оркестре народных инструментов. Зарабатывая на жизнь, перебрал несколько профессий: трудился шлифовщиком на заводе, рабочим в типографии, почтальоном, пионервожатым, библиотекарем» – таковы «штрихи к пристрастному портрету» В.А. Курочкина его жены  Г.Е. Нестеровой.

«Виктор Александрович величал себя тверичом, малую свою родину никогда не именовал Калининской областью, на свой манер протестуя против укорота  истории древнего края – пишет Г. Нестерова в статье «Он знал себе цену».

Глеб Горышин в очерке «Пробиться к человеческим душам» пишет о Курочкине: «Его можно было встретить в разнообразных компаниях за столом. Он «веселился» не щадя себя, не жалея, с некоторым даже надрывом. В веселости его проглядывала подступавшая к горлу депрессия. В такие моменты он любил декламировать стихотворение Блока «Поэты»»:

 За городом вырос пустынный квартал
 На почве болотной и зыбкой.
 Там жили поэты, – и каждый встречал
 Другого надменной улыбкой…

 От липнувших к нему в периоды «веселья» «друзей» он избавлялся на рыбалке. К этому делу, как и вообще ко всякому делу, он относился свято. Приготовление ухи и, особенно судака по-польски Виктор Курочкин не доверял никому». «Рассказывали, продолжает Г. Горышин, – однажды в зимнюю пору Курочкина забрали в милицию. Он возвращался с подводного лова, в валенках с галошами, в ватных штанах, в шубейке и малахае с ящиком на особом, собственного изготовления полозе, которым он чрезвычайно гордился и хвастался в гораздо большей степени, чем всем своим творчеством.

В центре города, может быть, даже на Невском проспекте, он вдруг увидел афишу только что вышедшего на экраны фильма «Ссора в Лукашах». Курочкин остановился против афиши, внимательно ее прочел. Затем присел на свой ящик, задумался, что-то такое вспомнил и заплакал в три ручья. Понятно, милиция подхватила под руки плачущего в неположенном месте рыбака. Курочкин пытался объяснить, что он, именно он является автором этого фильма. Никто ему на слово не поверил, конечно». Горькое свидетельство. Есть и более грустные варианты этого сюжета.

В марте 1969 года Юрий Казаков в письме Г. Горышину напишет: «Как Курочкин? Жалко его. В санаторий его надо». И в конце письма опять: «Курочкину, при случае, поклонись…»

Ф. Абрамов в очерке «В. Курочкин» вспоминает: «Скромный. Ничего не рассказывал о себе. Он был с чудинкой, выражаясь  шолоховским языком. И не это делало ли его поэтом. Он умер как солдат. Жил солдатом и умер солдатом».

«9 ноября 1976 года приехала за ним «Скорая помощь».

Он не захотел, чтобы его несли на носилках, сам дошел до лифта. Я поехала с ним в больницу. У приемного покоя, когда мы выбрались с ним из машины, я пыталась его поддерживать, но он не давался. Хорошо, что врач и санитар на «Скорой» оказались мужчинами; мужскую помощь он принял. Они больного под руки довели до приемного покоя. Там я необходима была и как переводчица (В. Курочкин несколько лет не мог говорить, речь была парализована – С.П.) и как сиделка. Объясняла врачам, что он хочет сказать, какие и где испытывает боли. И все просила я поскорее сделать Виктору обезболивающий укол. А он меня прогонял домой. Время было позднее  и кто-то заказал такси. Автомобиль пришел неправдоподобно быстро. Когда стали выкрикивать мою фамилию, Виктор замахал мне рукой, чтобы я уходила. Сестра сделала, наконец, укол, я пошла к выходу, а потом оглянулась.  Он смотрел мне в глаза… Мне не забыть этот взгляд. Он прощался со мной».  Г.Е. Нестерова «Он знал себе цену».

В.А.Курочкин
Последняя фотография

«Обидчивый он был, нервный. Во время болезни, зная, что скоро умрет, он очень тянулся к людям. Как-то Галя дала ему деньги, и он угостил вином кого-то, а тот потом после этого снял у него часы. Виктор плакал как ребенок. Галя его успокаивала, купила другие часы. Он разбил их, растоптал: «Да как же ты не понимаешь, разве в часах дело?! Какие люди…

Галя тоже закончила Литературный институт и работала в Германии. Галя звала его в Германию, где Виктору предлагали хорошую должность, а он отказался.  «Мне, говорит, и России хватит».

Из воспоминаний Юлии Александровны, сестры писателя. (Записано Замысловой Т.А.)

Его недолгая земная жизнь есть драма гнезда нашего – России из кровавой круговерти которой вырывались мы неимоверными усилиями, подчас ценою жизни целых поколений. Наверное, душа его там, где уготовано быть, – на небесах. Над прахом его, что на Комаровском кладбище за Ленинградом – Петербургом – скромный обелиск. Это – его земля, как и там, где он явился в этот мир – в старицкой деревне Кушниково под бескрайним небом России.

Список литературы

1.     Курочкин В. А. Повести.– Л.: Лениздат, 1978.– 478 с. – (Повести ленинградских писателей).
2.     Курочкин В. А. Осиновый край .– Л.: Сов. Писатель, 1990.
3.     Воронин С. Время итогов. – М.: Современник, 1978.
4.     Горышин Г. Жребий. Рассказы о писателях.–Л.: Сов. Писатель, 1987.
5.     Казаков Ю. П. Две ночи.– Современник, 1980.
6.     Горбовский Г. Стихотворения. – Л.: Дет. лит.,1987.
7.     Курочкин В. А.: Библиографический указатель. – Калинин, 1987.
8.     Константинов Л.Н. Час выбора: Графика. Иллюстрации.– Бологое, 2002.
9.     Нестерова Г. Е. Он знал себе цену // Литературная газета.–№21.–28.05.93.
10. Федякин С. На полях повести «Железный дождь» // Независимая газета. – 23.12.93.
11. Привалов К. По следам Семена Бузыкина // Новгородские ведомости. – 14.04.2002.
12. Абрамов Ф. А. Собрание сочинений: Т.5: Публицистика. –М.: Худож. лит., 1993.
13. Карамзин Н. Н. История государства Российского: В. 11Т.: Т.7.– М.: Рипол Классик, 1997.
14. Ленинградские писатели – фронтовики: Сборник.– Л.: Сов. Писатель, 1985.
15. Панферов С. М. О чем вовеки забывать нельзя // Русская провинция. – 1995.–№2.
16. Панферов С. М. Забытая повесть // Русская провинция – 2001.–№3.
17. Панферов С. М. У жизни в яростном плену // Тверские ведомости.–21.02.2003.
18. Панферов С. М. Земля и небо Виктора Курочкина // Вече Твери сегодня.– 32.12.2003.
19. Панферов С. М. Железный дождь Леонида Константинова // Вече Твери.– 5.03.2002
20.  Viktor Kurockin. A LA GVERRE COMME A LA GVERRE ARMANDO EDITORE. – ROMA, 2004


 [С.М.Панферов] [Тверские авторы] [На главную страницу]